https://image.ibb.co/hpbByo/Jht_P7h1_Cx0.jpghttps://image.ibb.co/hhS9ZT/2018_07_31_14_18_40.png
углеокий
[огонёк — огонёк — огнегласый — углеокий]
кот // 29 лун // старейшина грозового племени // чистокровный

внешний вид// телосложение: исполинский рост, длинные лапы, сам довольно тощ, но ещё видны следы усердных тренировок.
// окрас & цвет глаз: белый, разбросаны чёрные пятна-брызги. некогда бледно-зелёные глаза ныне навсегда закрыты.
// отличительные черты: вся морда покрыта глубокими длинными шрамами, не может полностью открыть глаза, слеп. в середине лба - пятно, напоминающее кошачий глаз; тонкий длинный хвост с острым кончиком; кисточки на ушах.

«Первое, что ударяет в голову на входе в палатку старейшин — нежелание задеть взглядом Углеокого.
Он всегда лежит как-то странно. Гордо, что ли. Голова поднята, передние лапы вытянуты, хвост тоже, сам застыл, как на посту. Врос в землю величественной фигуркой божества, и ничего его больше не колышет. Центром картины всегда выступает чёрное пятно точно в середине лба, отчётливо напоминающее глаз. Настоящий кошачий глаз, широко раскрытый, с толстым вертикальным зрачком посередине. Смотрит сквозь шрамы, крючковато застывшие на лице Углеокого тенью голой ветви.
Не смотри в угол. Не смотри на того, кто врос в землю. Не смотри на обрывок чужого мира.
Свои глаза Углеокий не раскрывал с момента, как их перечеркнули когтями, и в образ его с тех пор скользнуло что-то чужеродное. Не наше.»

«На его лице написана картина подлинной жестокости — концентрированной, жаркой и непонятной. Ни в какие рамки морали и здравомыслия не лезет видеть её на молодом и крепком теле. Углеокий, когда мы ещё называли его Огнегласым, был превосходно дисциплинирован как воин. Была (да и осталась, только в какой-то извращённой форме) у него какая-то своя, неповторимая манера, с которой он умел себя преподать — грудь колесом, плечи расправлены, движения спокойные и при всей своей плавности уверенно-точные, взгляд прямой, сильный. Он отличался большим, почти исполинским ростом, но выглядел на удивление складно, в отличие от своей сестры. Только хвост его казался крысиным, слишком длинным, слишком тонким.
Что же стало с Огнегласым теперь?
Когда я в последний раз навещал своего отца в палатке старейшин, мой взгляд нервно одёргивался в его сторону. Мне тогда пришла мысль, что выглядеть Углеокий стал так, словно всё, что билось о берег тёмной головы этого кота с тех пор, как он утратил зрение, вырвалось прямиком из темени и покрыло тело с головы до пят. Белая шерсть потускнела, впитала пыль и стала похожа на слои паутины, и, если некогда её монохромный рисунок напоминал ночные разрывы в мерзло-утреннем небе, то сейчас на ум приходил некроз. Чёрные брызги покрывают голову с шеей, бёдра и передние лапы, немного среднего размера пятен есть на хвосте, ближе к кончику.
Тонкие и острые черты его морды  теперь, под шрамами, кажутся рождёнными далеко за пределами этого мира. Высокие выпирающие скулы, подбородок чуть ли не треугольником, крохотные щёки и широко посаженные глаза. Раньше они были бледно-зелёными, будто цвет их почти оставил, теперь же закрыты навсегда.»

«Огнегласый имел громкий и звонкий голос настоящего оратора. У него и манера говорить была подходящая, а интонации — яркими. Углеокий же шелестит. Хрипотцы в этом шелесте нет совсем, и иногда он напоминает тихий скулёж. На высоких и слабых нотах. Углеокий часто что-то шепчет себе под нос, если с ним никто не говорит, поэтому звучание этого голоса я запомнила точно. Ночью палатка старейшин то и дело засыпает под его тихое скулящее пение — не может Углеокий позволить тишине существовать рядом с ним.»

характер// краткая характеристика: слепота грубо отсекла от тела разум, задушила гордость, разбила стремления о глухую толщу эскапизма, вырвала с корнем рассудок. он только глотал рождённых ей монстров, сперва клубившихся в черепе, но спустя время уже отрицавших его пределы, и очень скоро терминатор вымысла и реальности был разрушен. бродя сквозь туман, слепо нащупывает новые миры и спешит делиться ими, обернув теплотой сказок; видит чужие нарывы, стремясь рубцевать. некогда "сын маминой подруги", разделяющий вас на достойных, неудачников и взрослых, позже преданный сестрой-беглянкой.   
// отношение к воинскому закону: верен
// вера в звёздное племя: променял на собственную религию крайне сомнительного происхождения и содержания

Однажды Углеокий навсегда закрыл глаза и… ну, собственно, на этом его история закончилась. Поначалу так думал только он сам, а теперь сомнений, наверное, не осталось ни у кого. Друзья, родные — и те раз в год зайдут в палатку старейшин, помнутся у порога с бледными и робкими «ну, как ты там?», «ну, в лагере… ничего нового, наверное», «ну, я пойду, у нас… патруль, да и дел сейчас…», «ну, пока, ты там держись» и упорхнут до следующего пробуждения совести.

Однажды Углеокий навсегда закрыл глаза и оказался выброшен на берег собственного разума. Место, в которое он попал, напоминало выжженную пустошь — ни души, ни ветра, ни неба. Обугленные остатки прежнего себя он находил едва ли: те стягивались в судорогах, издавая хрип настолько жалобный и омерзительный, что не оставалось ничего, кроме как спрятать их под прахом.  Первой он похоронил свою гордость, и разум его мгновенно был поражён неутолимой жаждой жалости. Следом с пеплом слилась сдержанность, чья нескончаемая агония вырывалась наружу, из болезни, из помыслов и из-под контроля. Яростные плевки истеричным «Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ!» направо и налево; ожоги от собственных углей и остервенелое пропихивание последних в чужие глотки. Углеокий молотил лапами, разрывал когтями подстилку, набрасывался на невидимых врагов, внезапно обрастающих плотью собратьев. Бил он слепо и жестоко, будто и не знал, что под лапами — кто-то живой. Вспышки — дело переходящее, но извинения за ними следовали редко, словно он и не помнил, словно это происходило вовсе не с ним, а с кем-то живым и зрячим.

Углеокий быстро успокаивался и снова нырял под толщу отчаяния, прочь из реального мира.

«Огнегласый был грубо прерван и продолжен Углеоким. Углеокий звучит тише и мертвее, а глаза мои стали огарками и обратились вовнутрь. Моя сестра стала моим новым богом. Десять лун назад она отняла у меня жизнь, десять лун назад она покинула Грозу. Никто не знает, куда пропала малышка Камельюшка, но я, обративший взор вовнутрь, вижу, что укрытие этот паразит нашёл у меня под черепом. Я часто встречаю её в своём мире, но не могу наделить мысли должным количеством ненависти. Мои эмоции были изуродованы грубейшим образом.
Я укутался в собственную фантазию и сны безвозвратно, до асфиксии. Пока вы считаете рубцы на моём лице, истекая жалостью и отвращением, я нахожусь в непрерывном и свободном полёте сквозь миры. Они бывают жестокими, уродливыми, вселяющими ужас, но среди них нет ни одного, который был бы хуже нашего.»


Огнегласый не был циником. Да и грех таковым быть, когда ты — юный и любимый, неостановимый и уверенный в себе и том, что дальше всё будет хорошо. Да только теперь лежит под пеплом он, а не Углеокий. Оставил после себя только болезненные мысли о том, как сладко всё могло сложиться, и ушёл.

Вслед за Огнегласым оставила его и вера. Прежние боги до пустоши Углеокого не дотягивались, потому и пришлось выдумывать новых. Так и возникла Тварь — выкидыш тьмы, невнятная субстанция, поглощающая свет, силы и чужие глаза — потому добра этого у Твари много, и видит она всё, всех и всегда. Наверное, когда-нибудь она весь мир проглотит, эта Тварь. Углеокий решил никого об этом не предупреждать, пусть барахтаются себе в чреве, он уже своё ей заплатил.

У каждой религии есть свой кнут и пряник, у него — только Тварь.

Помимо абсолютной потери надежды и частичной — рассудка, Углеокий открыл в себе ещё кое-что. Он научился быть чертовски хорошим слушателем. Когда в тебе всё выжгли, начинаешь быстро распознавать пустоши в других. Внимательно выслушать, своё слово вставить, оказать поддержку — всегда пожалуйста, осуждать не станет, всё поймёт. Так и вытаскивает себя из презрения к исчезнувшему для него миру.

Отец по призванию, он ужасно любит котят, а особенно любит, как внимательно те слушают о его маленьких мирах. Это для него целая жизнь, а малышня воспринимает её как сказки. Только сказку о Твари им, наверное, не стоит открывать.

  Огнегласый был похоронен в пепле, но из пустоши никуда не делся. Углеокий всё ещё рыцарь — раненый, выжженный, но рыцарь. Жалко, что мало кто это видит, потому что теперь в существовании пустоши сомнений не осталось, наверное, ни у кого.

биография

Знаете, кто никогда не становится центром историй? Те, на кого главные герои-неудачники смотрят снизу вверх. Классический пример успешной молодёжи: активные, харизматичные ребята, чувствующие себя в жестоком социуме сродни рыбе в воде. Взрослые ими ужасно гордятся, девчонки ахают, еле оказавшись удостоенными их сильного и уверенного взгляда, неудачники — боятся, как огня. Нет, таким ребятам надо заплатить двойную цену, чтобы перестать быть классическим препятствием на пути к счастью главного героя и занять его место. И я, поверьте, заплатил её сполна.

Сколько себя помню, для меня сортировка мира на «неудачников», «достойных» и «взрослых» никогда не была чем-то странным или циничным. В прошлой жизни, разумеется, — ну, в той, в которой большой молодец Огнегласый всегда оставался хорошим мальчиком в глазах «взрослых», а, согласно классике жанра, стоило им отвернуться, вся его хорошемальчиковость куда-то бесследно улетучивалась, и миру являл своё лицо бич и ночной кошмар «неудачников». В один прекрасный момент по иронии судьбы терроризируемая категория пополнилась моей сестрой.

Мы с Камельюшкой были рождены в одну ночь, но, если вам когда-нибудь посчастливилось встретить наш живой оксюморон, в это вы вряд ли поверите. Чего скрывать: Камельюшка была девочкой ужасно неказистой и, кроме того, болезненной, благодаря чему благополучно прокуковала детство в лекарской палатке, пока ваш покорный слуга с завидной бодростью вливался в социум и с нетерпением ожидал ученичества.

Семья наша была построена по всем надлежащим законам: мама — любяще-ласковая, отец — строго-справедливый. Знали и почитали это все, кроме бедной Камельюшки — для мира она всегда была слишком лишней, слишком прозрачной, слишком не здесь. Сновала по лагерю призраком: что чужие взгляды, что детство — мимо неё. Я был единственным, кто её видел, и единственным, кто оказывал искреннюю поддержку. Мама и папа не давали Камельюшке ничего, кроме снисхождения — всё остальное уже было отдано мне. Для них Кам была остаточной, всего-то моей тенью. Безлико-прозрачная Кам.

Из нас двоих она была оставленной всеми мечтательницей, я — коконом, скрывающим её хрупкую поэтичность от реального мира.

Из нас двоих она всегда тянулась к небу, к звёздам, потому что точно знала, где была рождена на самом деле. Мы не могли придумать другое оправдание обречённости Кам быть выкинутой за пределы социума, поэтому радовались звёздам, как дети, рисуя между ними  самые личные и самые наши сказки. Мы и были детьми. И остались бы навсегда, если бы Камельюшка не свихнулась. Теперь я рисую миры в одиночку.

Моя жизнь тем временем всё больше становилась приторно-идеальной, гладкой и матовой. Всё как-то… шло само собой, как по маслу, и нужда забивать себе чем-либо голову словно и вовсе не могла существовать в одном со мной мире. Я с невероятной скоростью обрастал приятелями, вырождающимися под жажду веселья и статуса в глазах «неудачников» и исчезающими ровно так же внезапно. Эта карусель вскружила мне голову, и среди своих приоритетов Камельюшку я уже разглядеть не мог. Подо мной была нужная, словно бы родная почва, и я даже не пускался в грёзы о будущем, ведь всё точно должно было сложиться хорошо.

В конце-концов, должна же она повзрослеть. Вырасти.

И она выросла. Вернее, выросло лишь что-то тёмное, неправильное, обозлённое, что копилось в её груди всё это время, а сама Кам оставалась маленькой девочкой. И разве может маленькая девочка дать отпор такой разрушительной силе? Нет. Ну разумеется нет.

Мы с приятелем слонялись по лесу, где-то неподалёку от лагеря. Мирная дружеская беседа один на один — он был небольшим забавным оруженосцем, и, наверное, трезво оценил свои способности, когда не стал лезть в драку с огромным городским, из  ниоткуда обретшим плоть перед нами. На пару с Кам. Чёрт знает, где она нарыла эту махину и в чём заставила изваляться так, что запаха, характерного для бродяги, мы с приятелем не улавливали до конца. Камельюшка взволнованно выглядывала из-за плеча городского (а я был уверен, что наш гость городской — шерсть пыльная, рожа страшная, как война, и ничего благородного или вменяемого не выражает). Я, признаться, опешил и застыл в полном непонимании происходящего вместо того, чтобы реагировать на нарушение границ, как воину подобает.

Простите?

Мой голос словно послужил для него сигнальным огнём — он ястребом сорвался с места, сбил меня с лап и, навалившись, принялся остервенело взрывать своими граблями моё лицо. Моё лицо. Связь с реальностью мгновенно прервалась — в вакууме был только невыносимый жар и отдаляющийся писк приятеля: «Я приведу подмогу!»

Да, давай, ради богов, приведи кого-нибудь, приведи мою мамочку, чтобы она подула на бо-бо и сказала Камельюшке, как её ранит, когда любимые детишки ссорятся.

Удары прекратились. Тяжесть с груди пропала, и я снова мог дышать. Жаркий шёпот у уха:

Извини, прости, я не думала, что он настолько… я не знала, прости…

Ну а кто знал, ничего страшного.

Я точно помню, что голос её был дрожащим, но, наверное, в той реальности, из которой меня выбили, была вполне уместна насмешка.

  Вздохи скрипели. Язык на моей морде рыл свежевыжженные раны.

Ты там закончила, а? Нам ещё…

Да… да, сейчас, пошли. Пошли.

Кусты снова зашуршали, и я был выброшен.

Так, собственно, и закончилась моя жизнь в 19 лун. Наверное, из всего этого можно извлечь что-то до сухого цинизма поучительное.

Дальше — долгие луны в целительской палатке. Ступор не сходил долго, и какое-то время я глухо лежал под толщей диссоциации. А это не со мной происходит. Я вижу боль со стороны, я — безразличный созерцатель. Меня здесь нет, я исчез, когда был нанесён первый удар.
***

«я почти не поднимаю свою голову из оцепенения и с земли возможно если я буду лежать тише и дышать реже я пущу корни и утяну себя внутрь вниз исчезну не знаю не вижу где я сейчас не вижу и не хочу слышать не хочу чувствовать прекратите тащить меня наружу хватит хватит хватит хватит»
***
«Слышу целителя. Мама заходит. Говорит. Не отвечаю. Иногда приносят еды. Мох с водой приносят. Жевать больно, есть не хочется. Сплю в основном. Больно и жарко. Мази холодные, становится лучше. На немного. Очень немного.»
***
«Мама плачет и что-то шепчет на ухо — сначала было всё равно, потом начал поднимать голову и пытаться лизнуть её, чтобы успокоить. Она только сильнее плачет, потому что дотянуться не получается. Всё ещё плохо соображаю. Отец тоже заходил, в основном молчал. Вздохнул и лизнул меня в ухо, он даже в детстве так не делал. Не разговариваю, надо всё обдумать.»
***
«Ребята иногда заходят, рассказывают, как у них в лагере, поесть приносят — аппетита как-то нет, но есть надо, я это уже понимаю. Не понимаю, правда, зачем они ждут ответа — что мне сказать? У меня ничего не происходит. Разве что уже не так больно, но ночью приливает. Бывает, что болит почти как в первый день. Сначала старался терпеть, я же… воин. Теперь скулю, как щенок раненый. Отец сказал, что маме совсем плохо. Камельюшку никто не ищет, но она настаивала до последнего. Наверное, наша девочка теперь с этим громилой под ручку по крышам прыгает (представить же страшно, какие у них дети уродливые будут).»
***
«Несмотря на то, что я уже всё понял, продолжаю спрашивать у целителя, а удастся ли мне снова открыть глаза. Их постоянно печёт. Ночью начинаю чувствовать чьё-то присутствие за спиной. Сначала она просто хрипела в затылок, потом начала нашёптывать какую-то несуразицу. Что я уже умер и попал в её дом, а ей не нравятся, когда в её дом без разрешения вламываются. Я, естественно, не поверил. Спросил — ты дрянь какая из сумрачного леса..? Ответила: хуже. Она украла мои глаза и вставила на их место угли, чтобы никто ничего не заподозрил. Поэтому веки так жжёт.»
***
«Когда я сказал о Твари маме, она почти перестала ко мне заходить. Рассказывал я во всех красках, она в ответ молчала. Пришёл отец, обессилено и злобно захрипел, что я маму чуть до смерти не напугал. Их визиты почти прекратились, теперь у меня есть только я сам. Приятели совсем не заходят. Целитель сказал, что я скоро смогу покинуть эту дрянную палатку, а куда мне идти? К старейшинам? Почему кодекс нашего сраного племени не позволяет избавить меня от бессмысленного и жестокого существования, когда я уже мёртв?»

дополнительное
// уникальность корня основного имени: я поговорил с Уголёк и получил добро на использование корня
// возможность использования персонажа в качестве НПС или отыгрыша гибели, в случае вашего ухода: вертите как хотите
// частота посещения & связь с вами: раза три в неделю точно появлюсь

Скрытый текст:

Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

Отредактировано Углеокий (2018-07-31 15:21:43)